Жили-были в одном городе, где мосты горбатились, как старые коты на солнце, а на каждой башне стояли часы — и все шли чуточку по-своему. Жила там девочка по имени Лола — высокая, тонкая, как свечка на ветру, с красным шарфом, который она не снимала даже летом. Почему — не спрашивайте. Есть вещи, которые просто так.
У Лолы был котёнок — лиловый, как сумерки в июне, с серебристыми усами и серьёзным взглядом. Звали его Лаванда. Там, где шла Лола, всегда пахло лавандой — не потому что она душилась, а потому что Лаванда бежал рядом, а от него этот запах шёл сам собою, как от куста после дождя.
Город их был непростой. Улочки — узкие, что двоим не разойтись. Камни мостовых — тёплые, отполированные тысячью подошв. А в фонарях, что стояли на каждом углу, жили огоньки-духи. Не простой огонь, нет. Каждый светил по-своему: один — розовато, будто заря застряла в стекле, другой — зеленовато, как первый лист в марте, третий — синим, глубоким, вечерним. И пахло от них корицей. Когда проходишь мимо — щёку обдаёт теплом, и на секунду кажется, что кто-то тебе рад.
Лола просыпалась каждое утро, и первое, что видела — огонёк в фонаре за окном. Он мигал ей, как старый знакомый.
А в то утро фонарь не горел.
Лола открыла глаза — и не поняла сразу, что не так. Потолок тот же. Одеяло то же. Лаванда спит в ногах, свернувшись клубком. Но что-то изменилось. Что-то пропало, как слово, которое вертится на языке и не даётся.
Она подошла к окну.
Фонарь стоял тёмный. Стекло — холодное, мёртвое. Ни розового, ни зелёного. Ничего.
Лола посмотрела дальше — на соседний фонарь. Тоже погас. И тот, что на горбатом мосту через канал, — тоже. Город лежал серый и тихий, как забытая тарелка на столе.
А часы на башнях… Лола прислушалась. Тик. Тик. Тик. Но не так, как обычно. Они шли назад — и быстрее, чем вчера. Будто город торопился забыть что-то важное. Будто разматывал собственную память, как клубок, — и нитка бежала, бежала, бежала из-под пальцев.
Лаванда проснулся. Поднял голову, повёл серебристыми усами — и тихонько мяукнул. Не жалобно. Тревожно. Так мяукают, когда чуют то, чего ещё не видно.
И тогда Лола услышала.
Откуда-то сверху — тонко, тоньше нитки, тоньше паутинки на рассвете — долетел звук. Не слово. Не мелодия. Просто голос — как плачет свеча за секунду до того, как погаснуть.
Лаванда поднял лиловую лапку и показал на башню — самую высокую, самую дальнюю, ту, что все в городе называли Башней Полночи.
Сердце у Лолы застучало — быстро, горячо, как всегда, когда что-то было нечестно. Она сжала кулаки. Внутри поднялось то самое — красное, большое, не помещающееся. То, от чего хотелось кричать или бежать, или делать хоть что-нибудь, только не стоять на месте.
— Кто-то забрал их свет, — сказала Лола вслух. — Это нечестно.
И голос из башни дрогнул — словно услышал.
— Продолжение следует —