Жили-были в Тридевятом царстве, Тридесятом государстве, под самым краем земли, где яблоневые сады цвели круглый год и никогда не отцветали, а терема блестели золотыми маковками так, что солнце щурилось и отворачивалось — жил мальчик Вова.
Озорной был мальчишка — как весенний ветер. С утра носился по двору, гонял мяч берёзовым чурбачком, отжимался на крыльце, пока дед считал вслух и посмеивался в бороду, а после обеда забирался на тёплую печь и придумывал истории. Такие истории, что заслушаешься! Про динозавра, который играл в футбол и забивал голы хвостом. Про рыбу-колдунью, что жила на дне Мельничного омута и знала все фокусы на свете. Про мост через реку Звонницу — тот самый мост, сплетённый из застывшей музыки, по которому если пройти босиком, то под ногами тихо загудят струны, будто сама земля запоёт.
Дед у Вовы был главным садовником царства. Руки у деда — большие, тёплые, с землёй под ногтями, и пахло от него всегда яблоневой корой и мёдом. Дед не рассказывал сказок. Дед делал: подвязывал ветви, поливал корни, чинил ограды. А Вова смотрел на это с печи и думал: «Скучно-то как. Вот придумывать — другое дело. А поливать да копать — это и дождь сделает, и само вырастет».
И вот однажды утром Вова проснулся от тишины.
Не от крика петуха. Не от звона ведра у колодца. Не от дедова покашливания за стеной. От тишины — густой, плотной, как вата в ушах.
Он сел на кровати. Прислушался. Ничего.
Спустил ноги на пол — половицы даже не скрипнули, будто тоже затаились.
Вышел в горницу. Дедова кровать застелена — ровно, аккуратно, углы подоткнуты. Сапоги стоят у порога, левый чуть ближе к правому, как всегда. Кружка на столе — пустая, но ещё тёплая. А деда — нет. Не ушёл. Не уехал. Исчез — как слово, которое вертится на языке, но никак не вспомнится.
И только на столе, рядом с кружкой, лежало перо.
Тёмно-синее, почти чёрное, с переливом — как ночное небо за мгновение до первой звезды. Вова протянул руку, коснулся кончиками пальцев — и перо дрогнуло. Чуть засветилось. Тепло пробежало от пальцев к локтю, от локтя к сердцу — и там осталось, как уголёк.
А за окном, в яблоневом саду, висели яблоки — зелёные, твёрдые, маленькие. Будто забыли, что им пора расти. И где-то далеко-далеко, за садами и теремами, глухо и тревожно ударил барабан.
*— Продолжение следует —*