Жили-были у самого синего моря, где золотой песок скрипел под босыми ногами, как сахар, а корабли с алыми парусами качались на рейде, будто огромные спящие птицы, — жил мальчик по имени Лукоша.
Был он добрый. По-настоящему добрый — из тех, кто подбирает мокрых котят из-под лодок и делит последний пирожок с чайками. Читал он столько, что книги в его комнате стояли стопками на полу, на подоконнике, на стуле — и даже под подушкой шуршали страницы.
Но было в Лукоше кое-что ещё.
Огонь.
Не тот, что в печке, — ровный и послушный. А другой: дикий, быстрый, жгучий. Стоило кому-то сказать обидное слово — или даже не обидное, а просто не то, — и внутри у Лукоши вспыхивало. Щёки горели. Кулаки сжимались сами. Слова вылетали раньше, чем он успевал подумать, — острые, как искры, и такие же безвозвратные. А потом, когда всё сгорало, оставался только пепел. И стыд. И тишина, в которой никто не хотел с ним разговаривать.
В то утро он снова наговорил лишнего. Маме. Из-за пустяка — из-за чашки, которую она попросила убрать. Слова выскочили сами, злые и колючие, как ежи. Мама отвернулась к окну. Ничего не сказала. И это молчание было хуже крика.
Лукоша выбежал из дома и пошёл к морю.
Но море в тот день было странное.
Тихое — как стекло. И серое — как пепел. Ни волны, ни ряби. Золотой песок под ногами потускнел, словно кто-то высыпал на него золу. Алые паруса на кораблях обвисли — ветер ушёл. Рыбаки стояли на пристани и молчали, а старый Фомич, который всегда шутил и пах табаком, сказал негромко: «Море захворало». И перекрестился.
Лукоша забрался на свою скалу — ту самую, острую, что торчала из воды, как палец великана. Сел. Сжал кулаки. Уставился вниз.
Злость ещё жила в нём — горячая, горькая, как дым от сырых дров.
И тогда он услышал.
Сначала подумал — показалось. Ветер в расщелине. Или чайка где-то далеко. Но звук шёл не сверху. Он шёл снизу. Из-под воды. Из самой глубины.
Это был не крик и не слово. Это было что-то среднее между воем ветра в печной трубе и плачем маленького ребёнка, которого забыли в темноте. Звук поднимался через толщу воды, через камень, через подошвы его босых ног — и входил прямо в грудь.
И в этом звуке Лукоша узнал что-то такое, от чего сердце его замерло, а потом застучало часто-часто, как воробей в клетке.
Потому что этот голос — горел. Точно так же, как горел он сам.
*— Продолжение следует —*