Жили-были в одном доме с голубыми ставнями мама, девочка Маша, рыжий кот Барсик и плюшевый зайчик без имени — потому что Маша звала его просто Зайчик, и ему этого хватало.
Маша больше всего на свете любила рисовать. У неё была коробка цветных карандашей — старая, деревянная, с защёлкой, которая щёлкала, как жук. А в коробке жили двадцать четыре карандаша, и самый главный из них был жёлтый. Потому что жёлтым можно нарисовать солнце, и одуванчик, и фонарик, и кошачьи глаза. Без жёлтого — какой же рисунок?
Однажды утром — а утро было такое яркое, что даже Барсик зажмурился на подоконнике — Маша взяла коробку, прижала Зайчика к груди и сказала:
— Мам, я на поляну! Рисовать!
— Иди, Машенька, — мама махнула ей с порога. — К ужину возвращайся.
За калиткой начиналась тропинка из лепестков. Настоящих. Они пахли розой и немного свежим хлебом — как будто кто-то пёк пирог прямо в цветочном домике за поворотом. Роса на траве лежала круглая и холодная, как стеклянные бусины, и если нечаянно задеть цветок — рассыпалась с тихим звоном.
Маша села у большой ромашки, раскрыла альбом, щёлкнула защёлкой — и замерла.
Жёлтого карандаша не было.
Она пересчитала. Два раза. Красный, синий, зелёный, оранжевый, серебристый — все на месте. А жёлтого — нет. Как корова языком слизнула.
И тут на альбом опустилась бабочка. Но не простая — с крыльями цвета утреннего неба, нежно-голубыми, с серебристыми прожилками. Маленькая, с ладонь. Когда она села на плечо, стало щекотно.
— Машенька, — сказала бабочка голосом, похожим на колокольчик, — меня зовут Звонка. Вот так. Ты потеряла что-то яркое?
— Жёлтый карандаш, — прошептала Маша.
Звонка сложила крылья и стала серьёзной.
— На нашей поляне есть один тёмный уголок — за старой грушей, где тропинка из лепестков обрывается. Туда не ходи. Там живёт Темнота, и она забирает то, что ярко светится.
Маша кивнула. Но тут посмотрела вниз — и увидела на траве жёлтый след. Яркий, как солнечный луч. Как будто кто-то прокатил карандаш по росе, и роса стала золотой.
Следок вёл прямо за старую грушу.
Маша прижала Зайчика покрепче. Сделала шаг. Потом ещё. Тропинка из лепестков кончилась — и под ногами зашуршала тихая серая трава.
За грушей оказался маленький дворик, где не росло ни одного цветка. В самом центре стояла дверь из чёрного дерева — просто дверь, без стен, без дома. Она пахла старым деревом и дождём — не страшно, а как пахнет чердак у бабушки, где хранятся интересные вещи.
На пороге лежал жёлтый карандаш.
Маша шагнула — и дверь распахнулась. Карандаш скользнул внутрь, как рыбка в воду. Дверь захлопнулась.
И стало тихо.
Темнота из углов дворика начала расти — медленно, как густой туман. Роса на траве перестала блестеть.
Сердце у Маши застучало — часто-часто, как воробей в клетке. Но тут на плечо села Звонка. Просто села. И помолчала.
Потом сказала тихо:
— Твой жёлтый карандаш — самый яркий. Темнота забрала его, потому что ей очень холодно и пусто. Но ты можешь его вернуть. Только ты, Машенька.
Маша посмотрела на дверь. Потом на Зайчика. Потом сказала — негромко, но твёрдо:
— Я пойду. Это мой карандаш. И я не брошу его там одного.
Звонка кивнула крыльями:
— Я знала, что ты так скажешь. Я пришла не вместо тебя — а рядом с тобой. Вот так.
Маша подошла к двери. Из щели внизу послышался звук — не страшный, а жалобный, как когда котёнок мяукает в темноте. Как Барсик мяукал, когда был совсем маленький и его принесли в дом в первый раз.
Из-под двери выкатился серый клубочек. Развернулся — и оказался крошечным существом, похожим на тучку с глазами. Глаза были большие, мокрые. Существо дрожало.
— Не прогоняй меня, — прошептало оно. — Пожалуйста. Я не хотело пугать. Просто мне так пусто и темно внутри, что я забрало твою яркость — погреться.
— Как тебя зовут? — спросила Маша.
Существо моргнуло. Раз, другой. Как будто никто никогда не спрашивал.
— Сумерки, — шепнуло оно. — Меня зовут Сумерки.
И тут из кармашка Машиного платья сам собой выпрыгнул фонарик — маленький, стеклянный, пустой.
— Этот фонарь горит только от смеха, — сказала Звонка. — Подари его Сумеркам — и дверь откроется.
Но дверь вдруг заговорила сама — низким скрипучим голосом, как старый дед:
— Открываюсь только от искренних слов. Скажи мне правду — и я открою.
Маша замолчала. Прижала Зайчика к груди двумя руками. Посмотрела на Сумерки — маленькую, дрожащую, одинокую. И сказала. По-настоящему. Не понарошку.
— Мне бывает страшно в темноте. Я думаю, что в углах кто-то прячется. Но сейчас я вижу — там прячется просто Сумерки. И ей одиноко. И мне тоже... иногда бывает одиноко.
Дверь скрипнула — и медленно открылась.
Звонка тихо сказала:
— Вот так.
Темнота за дверью оказалась не страшная. Просто комната без окон — тихая, мягкая, как вечер перед сном. Жёлтый карандаш лежал посередине и слабо светился.
Маша подняла его — и тут Сумерки засмеялась. Тихонько, как колокольчик. Фонарик в Машиной руке загудел — очень тихо, как шмель — и вспыхнул тёплым золотым светом. Стал чуть тёплым в ладони.
Сумерки засмеялась громче — и свет разгорелся ярче. Тёмная комната наполнилась мягким сиянием, как будто внутри зажглись сотни маленьких звёздочек.
Маша протянула фонарик Сумеркам. Та взяла его — и в тот же миг за дверью вырос цветок. Бледно-синий, как ночная фиалка. Потом ещё один. И ещё. Они светились изнутри слабым синим светом — как будто в каждом цветке спала маленькая звёздочка.
Оказывается, Сумерки умела выращивать ночные цветы. Просто раньше ей не хватало света для смеха.
Серый клубочек развернулся — и перед Машей стояла маленькая девочка-тень с серебристыми волосами и глазами цвета вечернего неба. На её платье мерцали звёзды — живые, дышащие.
— Это я прихожу к тебе вечером, — сказала Сумерки. — Я не прячусь в углах, чтобы пугать. Я просто укрываю мир, чтобы он мог отдохнуть. Как одеяло.
Поляна снаружи снова стала яркой. Роса заблестела, феи-бабочки вернулись, тропинка из лепестков дотянулась прямо до дворика — и он больше не был тёмным.
Сумерки протянула Маше маленький синий цветок — ночную фиалку. Лепестки были бархатистые, прохладные и мягкие, как будто потрогать вечернее небо. Пахло сладко и немного сонно.
— Положи рядом с кроватью, — сказала Сумерки. — Когда станет темно — понюхай и вспомни меня.
А Маша села прямо тут, на поляне, раскрыла альбом и нарисовала Сумерки. Жёлтым — фонарик. Синим — цветы. А серебристым карандашом — он, оказывается, всегда лежал в коробке, просто Маша его раньше не замечала — нарисовала звёзды на платье.
Сумерки посмотрела на рисунок и улыбнулась — первый раз по-настоящему широко.
Маша вернулась домой, когда солнце уже садилось. Небо было розовое и тихое. В одной руке — альбом, в другой — Зайчик и синяя фиалка.
Мама встретила у порога, обняла — тёплыми руками, пахнущими ужином.
— Как погуляла?
Маша показала рисунок.
— Мама, я познакомилась с темнотой. Её зовут Сумерки. Она выращивает ночные цветы. И она совсем не страшная. Она просто... укрывает мир на ночь.
Мама долго смотрела на рисунок — жёлтый фонарик, серебристая девочка, синие цветы. И сказала:
— Красиво, Машенька.
Вечером мама поцеловала Машу на ночь. Барсик свернулся в ногах и замурчал. Зайчик лёг рядом на подушку. Мама потянулась к ночнику — и Маша сказала:
— Не включай. Сегодня не надо.
Мама посмотрела на неё. Маша улыбнулась, понюхала фиалку на тумбочке — бархатистую, прохладную, чуть светящуюся серебристой серединкой — и прошептала в темноту:
— Привет, Сумерки.
И темнота в комнате стала тихой. И тёплой. Как одеяло.
*Кто с темнотой поздоровается — тот и во сне дорогу найдёт.*